Константин Кедров: Ген разрушения не поддается логике | Хранители наследия

Константин Кедров: Ген разрушения не поддается логике

26.01.2015
Константин Кедров: Ген разрушения не поддается логике

Поэт Константин Александрович Кедров – автор термина «метаметафора» и знаменитого «Компьютера любви», номинант на Нобелевскую премию по литературе. Оказалось, что он связан и с архитектурой. Виртуальной связью, через другого большого поэта Андрея Вознесенского, который написал про своего друга так:

Константирует Кедров недра пройденных километров.
Так беся современников, как кулич на лопате,
Константировал Мельников особняк на Арбате
Для кого он горбатил? Сумасшедший арбайтер…

 

- Вы живете в знаменитом «тучерезе» - доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке. Имя этого архитектора звучит часто в последние дни в связи с уничтожением комплекса его работы на Садовнической улице. Как Вы оцениваете происходящее?

- Архитектурное наследие – это дыхание, данность, без которой жизнь невозможно представить. То, что происходит сейчас, было и в Советском Союзе. Я, честно говоря, не очень люблю слово «борьба». Но помню, что мы всегда подписывали и сами писали бесконечное число обращений и писем – в защиту памятников, против сноса памятников, с ходатайством о воссоздании памятников. Андрей Вознесенский, как известно, был активным сторонником воссоздания Сухаревой башни и написал целую поэму, посвященную ей. Я – тоже сторонник воссоздания таких знаковых сооружений,  считаю, что там, где технически и физически возможно, нужно воссоздать Китайгородскую стену, когда-то формировавшую облик города.  

Нужно как-то компенсировать сидящий в нас ген разрушения. Он не поддается логике. Вот прямо у меня под окном я наблюдал много месяцев, как добивают дом Римских-Корсаковых. В основе – XVIII век. По частям откусывали-откусывали. 

РимКорс.jpg

Уперлись в табличку «Охраняется государством». Потом и этот остаток снесли. Я пытаюсь как-то это объяснить: ментальностью, жадностью, историческими условиями, чем-то еще… Но все-таки невозможно это понять даже на уровне логики. Это просто необъяснимые вещи.

- Расскажите о своей Москве. Знаю, что у Вас есть «свой район».

- Да, в моей жизни образовался треугольник. Литературный институт, Тверская, 25 – сверхродное для меня место, в котором я проработал с 1968-го по 1986 год – палиндром такой. Сидел на кафедре русской литературы в комнате, где, по преданию, родился Герцен. Вторая «вершина» - комплекс «Известий». Я проработал в новом советском здании на Тверской, 18, семь лет. Сейчас оно уже не имеет никакого отношения к редакции. Ну, и наконец, дом Нирнзее в Большом Гнездниковском. Помню, как сносили начало Тверского бульвара, там, где сейчас сквер напротив «Макдональдса». Ходила легенда, что вроде как Суслов жил в доме на Бронной и чем-то ему эти дома не понравились и он решил их убрать. В момент сноса мы шли с моим коллегой профессором Семёном Иосифовичем Машинским. Это была настоящая акция: куча техники, огромные машины, пожарные брандспойты, лили воду и осаживали пыль. Все с такой помпой. А ведь это было уничтожение, а не созидание. И мой спутник сказал: «Вот увидишь, следующей сломают Некрасовку, потом доберутся и до Литинститута». 

Некрасовка.jpg

Тогда мне показалось это невозможным. Однако что мы видим? Некрасовка – культовая, намоленная московская библиотека – выселена, изгнана из исторических стен. Мы, кстати, много за нее дрались, писали. Но - стоит заброшенная. И сейчас из вполне авторитетных источников узнал, что все-таки и Литинститут хотят выселить и создать на его базе некий Литературный центр. Когда я слышу в таком контексте слово «центр», сразу понимаю, что это - конец.

Такое же плохое предчувствие не покидает меня, скажем, в отношении музея Маяковского. Боюсь, там ничего не останется. Меня поражала всегда эта его комнатка – одна чашка, одна ложка. Ведь сам вид комнаты говорит, что это были другие люди, настоящие люди идеи. Жили как монахи, отшельники. У Маяковского, кроме резиновой ванны, ничего, никаких излишеств не было. Видимо, Маяковский для кого-то – как живой укор. Сначала здание с его музеем обстроили, теперь расформировали экспозицию. В 98-м году я написал Маяковскому:

Я хотел бы жить и умереть в Париже
Но Лубянка оказалась ближе

Лубянка, в конечном счете, его задавила.

- Ваше родовое гнездо, откуда вышел и знаменитый художник Павел Челищев, - это усадьба Дубровка под Калугой. Вы там бывали?

- Да, Дубровка, причем ударение на первом слоге. Это имение моего прадеда Федора Челищева. Я посетил ее недавно. Выяснилось, что главный дом сгорел после войны, но целы фундаменты. Вообще случилось просто чудо. Мы приехали и стали спрашивать дорогу. И первая же женщина, которая нам встретилась, оказалась правнучкой садовницы. Она рассказала, что ее прабабушка посадила шесть лип вместе с моим прадедом в 1907 году. Липы до сих пор живы.

липы[1].jpg

- Липы живы, а вокруг уже все другое. Константин Александрович, а Вы как-то фиксируете для себя метаморфозы, которые переживает городское пространство?

- Мне бросается в глаза то, что жизнь уходит из ранее оживленных городских уголков. Вот, например, дворик моего любимого Литинститута. Когда-то это было доступное пространство. Сидели студенты, выпивали, общались. Помню, как-то не так решетку ограды покрасили. И мы – только представьте - Ученым советом долго обсуждали, что решетку необходимо реставрировать, вернуть ей исторический облик. То есть этому придавалось большое значение. Вернули прежний цвет. Зато теперь - ворота закрыты. Через центральный вход на территорию попасть нельзя. Откуда-то сбоку надо пробираться. И – все. Сразу территория приобрела налет недоступности и замерла.

Еще пример, который меня очень даже возмущает. Но это больше имеет отношение к ликвидации традиций. Это другой двор – Института восточных языков при МГУ на Моховой. Там столовая, которая сохраняется до сих пор. И там всегда, со времен Некрасова, был бесплатный хлеб и компот. То есть вот так спокойно в центре города можно было перекусить. Конечно, сейчас все это уничтожено. А почему? Кому помешал этот хлеб?

Ну и вернусь к теме снесенного участка Тверского бульвара, где сделан сквер. Ведь это место так и остается каким-то необжитым, чужим. То есть постоянный контингент из бомжей и прочих личностей там, конечно же, есть. Но никаких традиций, никакого своего «лица» так и не появилось. А ведь там была знаменитая «Шашлычная», в которой можно было встретить выдающихся писателей и журналистов из редакций по соседству – Твардовского из «Нового мира», сотрудников «Известий». Опять же пол-Литинститута туда ходило. Чуть дальше была – старая Аптека, кафе «Молочное» - единственное место в Москве, где давали взбитые сливки. То есть места, известные всему городу, годами примелькавшиеся.

И поражает меня судьба еще одного здания. Это Тверская, 18. Рядом с «Известиями», где находилась редакция газеты «Труд». Роскошное здание, с майоликовыми панно. Вы не поверите, сколько я себя помню, оно практически все время стоит за сеткой, все время то какая-то реконструкция, то угроза сноса. Ему просто как-то хронически не везет.

Ну, а новое здание «Известий» 70-х годов, я считаю – оно изначально было мертворожденным. Поэтому на том пятачке все никак ничего и не наладится.

Символичным в свете сказанного выглядит и новое оформление, придуманное городским начальством. Огромные каменные тумбы, урны, кадки под деревья, напоминающие гробницы. У меня возникает ощущение, что просто заключили подряд с какой-то похоронной турецкой компанией. Никакого иного настроения подобные вещи не могут вызвать.

Хотя… Вы знаете, есть место, которое пережило и обратный процесс. Это Манежная площадь. Помню, что мы, студенты, пришли туда, когда нам было лет по 18. Там стоял безобразный куб с каким-то поздравительным лозунгом в честь юбилея советской власти, и было написано, что площадь будет называться площадью 50-летия Октября. Я поспорил с ребятами, что не будет такой площади. Никто мне, конечно, не поверил. В результате – проспорили мне коньяк. Такой площади нет. Есть Манежная.

Манежная.jpg

Так вот, тогда это было место… пустое. После того, как Хрущев разогнал выставку в Манеже 1 декабря 1962 года, там крайне редко что-то выставляли, а если и выставляли, то что-то совсем официально-пропагандистское, туда мало кто ходил. Площадь не была живой. Сейчас все-таки ситуация изменилась. Это место встреч, место гуляний.

Городские пространства постоянно трансформируются. Ведь два века назад все было по-другому.

Я хожу каждый вечер по дну Неглинки
именуемой Александровский сад
здесь когда-то ходил композитор Глинка
и даже сам Александр

В этом есть какая-то большая тайна. И надежда.


Беседовала Евгения Твардовская

Фото: Владимир Асмирко, Евгений Зуев, Александр Можаев

Возврат к списку