Леонид Беляев: Древность – стратегический ресурс нации | Хранители наследия

Леонид Беляев: Древность – стратегический ресурс нации

17.04.2016
Леонид Беляев: Древность – стратегический ресурс нации

Специалист по преднамеренным контекстам – о русском методе складирования импульсов

Много лет 1 мая считалось в России датой открытия археологического сезона. И хотя сейчас такой конкретной привязки к дате нет, «Хранители Наследия» решили вспомнить об этой традиции. О грядущих творческих планах, открытиях – ожидаемых и неожиданных - мы беседуем с заведующим отделом археологии Московской Руси в Институте археологии РАН Леонидом Андреевичем Беляевым.

- Леонид Андреевич, а почему 1 мая перестали считать началом нового археологического сезона?

- Раньше все отчеты по открытым листам прошлого года сдавали до 1 мая, один раз в году. К этому все привыкли. Сейчас это не так. Срок сдачи часто определяет договор, и на создание научного отчета не отводится времени, он должен быть сдан к концу полевых работ, то есть составляется чуть ли не параллельно раскопкам. Листы выдаются строго на срок работ на памятнике, а он не связан с ритмом научного исследования. Едва хватает времени на техническую обработку – но его вовсе нет на обдумывание, анализ, чтение специальной литературы, создание вменяемого текста.

Для меня это, возможно, и не столь важно сейчас. В 2009 году мы создали круглогодичную действующую экспедицию – Ново-Иерусалимскую. И теперь «над нашей империей солнце никогда не заходит». Честно говоря, другого такого примера в российской практике я не знаю. В этом году мы еще трудимся в Новом Иерусалиме в поле, потом там будет музей и наша деятельность перейдет в другой формат. Там огромное количество материала, которое невозможно было довести до публикации в процессе работ. Этот законный завершающий этап – публикация результатов – вообще не входит в договоры и, по умолчанию, не считается обязательным. А по сути – это чуть ли не главный этап. Мы, конечно, умудряемся много публиковать, но ведь в Новом Иерусалиме и информации, и работы с ней за 7 лет накопилось на поколение ученых.

Кроме того, нам поступает много предложений по раскопкам, порой, туманных, ограниченных во времени, и решения приходится принимать также быстро, «с колес».

Бывают и более конкретные проекты. Такой, например, как решение правительства Татарстана восстановить в Казани Богородицкий монастырь, построенный на месте обретения Казанской иконы Божьей матери (там же когда-то стояла осаждавшая город артиллерия Ивана Грозного). Для меня в этом есть что-то символическое, так как в 1989-м году я с коллегами начинал копать Казанский собор на Красной площади в Москве – и вот теперь ситуация в чем-то повторяется. Судьба снова сводит меня со святым образом.

В Богородицком монастыре несколько храмов, некрополь. Мне как специалисту по преднамеренным контекстам – это очень интересно.

- Что значит - преднамеренный контекст?

- Можно по-разному классифицировать объекты археологии. Я смотрю на дело так: преднамеренные объекты – это те, в которых сознательно заложено некое послание, где люди хотели что-то сказать потомкам или Всевышнему. Такими памятниками являются все религиозные сооружения: мечети, кладбища, христианские храмы, синагоги. Это послания, выраженные в камне, в способах погребения, росписях и т.п. Конечно, непреднамеренное послание тоже «послание»: например, мусорные ямы, которые остались при строительстве тех же соборов. Эти памятники не менее интересны: производственные и бытовые комплексы все равно связаны с преднамеренными контекстами… Но я специалист по первой группе. И мне интересны те, кто создавал эти контексты, их язык и мысли.

Так вот, монастырь, храм – каждый сам по себе представляет сложный текст, который надо изучать. Но они не существуют сами по себе – они встроены в культурный слой. Надо понять соотношение, понять, в чем постройки стоят. Слой переработан в монастырях, прежде всего, кладбищем. Кладбища – тоже сложный объект (в том числе, и с точки зрения социальной этики). Прибавьте сюда вещеведение, исторические источники, иконографию. В итоге получим комплексный исторический источник в буквальном смысле слова, то есть очень сложный. И подход к нему должен быть комплексным. По изучению таких контекстов я считаю себя специалистом. Не по всем дисциплинам сразу, а по выработке методики подхода.

- А насколько он применим в современных условиях? Есть ли у Вас последователи?

- Учеников много, но ситуация у них совсем другая. Чем мы были богаты в советский период? Временем. И дело не в личном времени, не в молодости. Это была эпоха, когда у всех было много времени. Даже те, кто сидел на работе восемь часов, выкраивал промежутки для своих занятий. Да, тогда над нами была «плита», которая отгораживала от остального мира. Как и все плиты, она была и полезна, и вредна. Она не пропускала важных импульсов, но, с другой стороны, стимулировала искать эти импульсы самостоятельно - или их создавать. Мне, например, Игорь Валентинович Яковлев, мой руководитель в институте «Спецпроектреставрация», часто говорил: «Занимайтесь, чем хотите, пока государство от вас ничего не требует – читайте, пишите, исследуйте, ездите». Все так и поступали. Было много времени на обсуждения, чтение, споры.

Вспоминаю, сколько и что мы читали – это же уму непостижимо. Перечитали всю классику, дошли до второго ряда литературы, до каких-нибудь поэтов Нидерландов эпохи Барокко, которых и на родине-то, наверное, уже мало кто знает. Мы были этим богаты. Сейчас – и время сократилось, как шагреневая кожа. И ситуация другая – конкурентная. Необходимость и возможность добывать деньги. Это гонит вперед и остается меньше времени на поэтов.

Не знаю, может, это хорошо. Жизнь сделалась живее, тогда она была более интеллектуальной и более сонной.

- А вот эта «живость» – на пользу археологическому процессу? И сама схема его организации у нас приближена к зарубежной или нет?

- Схема близка, но отличается – и часто в лучшую сторону. Например, наша традиция открытых листов и централизованного хранения архивов, восходящая к середине XIX века – почти уникальна и достаточно основательна. Но, со своей стороны, я глубоко убежден, что сейчас у нас сделана коренная ошибка: изучать «исчерпаемый» археологический ресурс доверяют, в том числе, и коммерческим организациям. Мне это кажется нонсенсом. Ведь это стратегический ресурс. Не только исчерпаемый, но и не заменяемый. Вместо нефти можно найти (и наверняка найдут) другое сырье, но невозможно купить древность, невозможно купить родословную. Это – то уникальное, то самое важное, что есть у нации. И опрометчиво доверять этот ресурс организациям, в которых работают... ну скажем... разные люди, но с одной целью: сделать деньги. Есть там и хорошие люди, иначе не может быть. Но цель у них изначально другая – извлечение прибыли, а не наука. Никакой госконтроль за работами не решит этот вопрос. Нужно, чтобы у самих людей изначально была другая цель.

Да, за границей тоже привлекают «коммерсантов», но они работают как субподрядные организации университетов, академических структур – то есть людей, которые отвечают перед своей совестью и с которых можно спросить по совести. Для ученых важен вопрос репутации. Перестанут тебе массово подавать руку – это в научных кругах суровое наказание, другого и не надо.

Хотите деньги делать на раскопках – пожалуйста, есть масса сопутствующих вопросов: содержание гаражей для экспедиционных машин, отладка компьютеров, инвентарь, землеройная техника (она нужна, например, для засыпки раскопов) – всего и не перечесть. Вот всем этим бизнесу можно (и нужно бы) заниматься. А получается, что нас же нанимают под руководством «бизнесменов» вести научные работы.

Что касается академической сферы, то за границей ситуация чуть-чуть проще. Хотя и там – есть люди, которые создают малоинтересные труды, но считаются крупными учеными и величинами в своем деле. Но все-таки там, пожалуй, сложнее создать имя на пустом месте… Вообще, есть слой болтунов, он невероятно велик – это уже особенность современной цивилизации, в которой «подача» очень много значит.

- Пиар-технологии актуальны и в археологии?

- Не скажу, что многие в археологии так уж стремятся создать себе имя. Тут немножко другие проблемы.

Самая главная особенность археологии в том, что она, как никакая иная наука, чувствительна к добродетели. Меня часто спрашивают, какое главное качество археолога. Я в разное время называл разные качества – терпение, широкий горизонт, трудолюбие. Это все важно, но самое главное качество – честность. Это заложено в исследуемом материале. Наши «подопытные кролики» – это наши памятники. Один раз проведенные раскопки памятника невозможно провести снова: памятник исчезает в процессе исследования. Нет возможности для стопроцентной проверки. Всегда можно сказать: ну, это же другая курганная группа; да, она того же времени, но в той было немного по-другому… Из таких мелочей и ткется ткань сомнений…

В археологии эксперимент неповторим. И если вы где-то соврали, то вас будет трудно поймать; всегда останется эта вещь в подозрении, но… не пойман – не вор. А представьте, что вы много производите вот такой сомнительной продукции. Какой вред вы нанесете науке. Очень большой. Честность – это первое. И поэтому я всегда своим ребятам говорю: если по вашей небрежности пропали находки – напишите честно в вашем дневнике «лабораторного опыта» (то есть раскопок), что такие-то находки утрачены. Если «снесли» слой – не пишите, что он был качественно пройден. Напишите, что, вот, случилось так-то и так-то. Такие вещи бывают. Я своих учу, что если вы выбираете яму или важный слой – не записывайте, что вещь относится к этому слою, если не уверены в этом на 100 процентов,. Лучше отнесите ее в фоновый материал, к перекопам, к собранному в отвале. Пусть лучше что-то не попадет в контекст, чем попадет лишнее. И таких ситуаций, когда важна именно научная честность археолога – бездна, их даже и не перечислишь. Это одна из главных составляющих нашей научной этики.

Конечность ресурса – это вторая большая проблема археологии, которая влечет за собой шлейф вопросов: как копать, кому доверить. Эти проблемы нигде не решены полностью и окончательно. Но, повторюсь, что все-таки у нас допущена коренная ошибка: допуск к исчерпаемым ресурсам коммерческих организаций. Мне это кажется необоснованным и опасным. Поле для коммерции в археологии должно быть строжайшим образом ограничено или даже исключено вовсе (к сожалению, в нашем живом мире это скорее утопия).

petrovskij_monastyr_1[1].jpg

Фото 1970-х годов

- Вы только что приехали из Высоко-Петровского монастыря. Кажется, что там все изучено вдоль и поперек.

- Конечно же, нет. Его еще исследовать и исследовать. С Высоко-Петровским монастырем связано большое открытие конца 1970-х, к которому и я имел отношение. Это фантастическая история.

Борис Прокофьевич Дедушенко – реставратор, который стал по-настоящему известным как раз после Высоко-Петровского монастыря, вел работы на соборе Петра Митрополита. Все привыкли, что это собор времени Петра Великого: рядом – усадьба Нарышкиных, все логично. И в нашей искусствоведческой литературе собор Петра Митрополита везде описывали как принадлежащий раннепетровскому времени: восьмилепестковый план, классическая маленькая ротонда с большим количеством апсидиальных выступов. Этот маленький храм с широкими окнами и барочными росписями считали прародителем целой шеренги раннепетровских храмов, которые заполонили окрестности Москвы. Все хорошо и гладко: ранний Петр, ранняя нарышкинская струя в зодчестве, маленький храм – удобный для усадебного зодчества, дал много побегов. Но при этом забывали все время одну деталь: историки XIX века, писавшие о монастыре, считали собор постройкой на 200 лет более древней, эпохи Василия III. Для советского времени было нормально не обращать внимания на церковно-археологические очерки – ну, мало ли что писали настоятели в XIXвеке, что они там понимали в науке. Ну, есть какая-то старинная публикация, в которой написано, что храм – XVI века, ну и что? Так что, если поднять старую литературу, то выяснится, что все знали, что это храм XVI века, но это… как-то забылось. И во всех учебниках, энциклопедиях – он везде писался петровским временем.

Так вот, Дедушенко вдруг обнаружил, что на некоторых фасадах по бокам от огромных окон есть узкие, маленькие, которым там совершенно нечего делать, и они этими большими окнами растесываются пополам. Он начал исследовать собор более подробно и обнаружил много деталей, которые плохо ложатся в картину конца XVII века: своды, в которые вбиты гвозди и на них замечательно сохранившаяся лотковая черепица, галерея кругом, действительно, конца XVII века, но явно пристроена к уже существующему собору.

Борис Прокофьевич встретил сопротивление многих людей, которые не могли принять реальный археологический факт. Мне тогда просто повезло. Я окончил МГУ и начинал самостоятельные работы, был кандидатом наук, имел открытый лист на памятники. Мы вместе начали исследовать окружающий слой. Он должен был подтвердить или опровергнуть гипотезу. И археология не подкачала: у галереи обнаружилось крыльцо, которое имело четыре уровня, в них входило и крыльцо середины XVII века со столпами, сложенными из надгробий XVI столетия; под ним обнаружился более низкий уровень входа; в засыпках нашли ренессансные капители. Археология дала много материала, чтобы сделать концепцию раннего храма стабильной и хорошо обоснованной. Не так много в архитектурной археологии таких моделей, как крыльцо и интерьер Высоко-Петровского собора. Этот эпизод вошел во все учебники.

Petr_mitropolit_eskiz2[1].jpg

Рисунок Бориса Дедушенко

- Удивительно. То есть почти на 200 лет ренессансный храм был забыт, а затем про него вспомнили?

- Да, это такая специфическая модель в русском сознании, в русском подходе к импульсам. Импульс запасается, складируется, не сразу пускается в ход. Он редкий, и часто приходит с большим хронологическим разрывом. Грубо говоря, еще не нужны такие храмы, и нет усадеб, где их строить – а храм уже стоит. Он словно бы консервируется. Его используют, но не копируют, импульс на время гаснет. Не дает протуберанцев. Но его время приходит, в какой-то момент его вспоминают. И сподвижники Петра, люди, которые создавали отечественное барокко, сразу увидели, что это абсолютно европейская вещь. Это было то, что им было нужно. И они стали пускать его «в оборот», он принес большую прибыль – культурную, художественную. Но случилось это через 200 лет после возведения храма. Вот в этом главный смысл открытия 1970-х. Мы убедились, что механизм повторного использования, складирования импульсов, их специфической переработки наблюдается повсюду в московской культуре, в том числе в большой архитектуре.

А известно, что аккультурация соседних цивилизаций характеризуется не тем, что вы берете, что вам в руки попадает, а тем, как вы это используете. Для нас характерен большой промежуток. Мне часто говорят, что вот - те или иные детали были в Европе на 200 лет раньше, я отвечаю – да, все правильно. Как раз 200 лет у нас это наверняка где-то было это складировано.

Конечно, есть вещи, которые сразу нравятся и их адаптируют, отбирают. Вот это тоже важно, что именно вы отбираете для сегодняшнего использования, и как вы это переделываете, приспосабливаете.

13504093777-orig[1].jpg

- А какие же ожидаются открытия в Высоко-Петровском монастыре в связи с новыми археологическими работами?

- Там осталась чудовищная масса не сделанного. Там есть XIV век, там надо разбирать слои, фиксировать ранние предметы, обмерять надгробия. Вообще это один из моих любимых монастырей. И мне кажется, что его нельзя оставлять, нужно с ним работать. Со всеми монастырями надо работать постоянно, их нельзя бросать. Так мы и делаем, либо вообще не уходя из монастыря (пример – Зачатьевский, Алексеевский, где работы идут постоянно с 2003 года), либо периодически туда возвращаясь (как в Данилов).

Конечно, во всех монастырях – много открытий. И неожиданных, и ожидаемых. Но когда открывается ожидаемое – это тоже важно. Источники должны друг друга подтверждать, проверять, дополнять.

- Последний сезон принес замечательные находки в московском Зарядье. Как Вам кажется, в свете ведущегося там строительства, археологам дают достаточно времени на исследования? Результаты и находки будут достаточно широко представлены впоследствии?

- Зарядьем занимается моя экспедиция. Мы сделали прекрасный раскоп. Но и сейчас в Зарядье осталось много нераскопанной довольно привлекательной площади. Казалось бы, и Наркомтяжпром там строился, и гостиница «Россия», и коммуникации вели, и в 2006-2007 экспедиции работали. Вообще Институт археологии там работает с 1940-го года. Кажется, живого места там остаться не должно. Но когда к 2007 году мы сделали раскладку – сколько сохранилось, сколько уничтожено – оказалось, что довольно много, 15-20% площади культурного слоя, сохранилось, их можно было бы поисследовать. Сейчас уже меньше, но процентов 5-10 сохранной площади есть. Это немало. Только надо их «выковыривать» посреди разрушенных участков. Археологические перспективы есть.

В прошлом году была и береста, и клады. Мы сделали огромные две публикации на сайте ИА РАН, обычно мы не столь многословны.

Сейчас мы написали всякие письма и ждем продолжения работ. Зарядье нужно обязательно продолжить. Хотя бы для того, чтобы прошлогодний раскоп №7 завершить. Там уникальный вещевой материал – слой никогда не перекапывался, уникальная сохранность. Это участок древней московской трассы, в котором отложились многочисленные и аккуратно разложенные по слоям находки.

- Активное строительство может «похоронить» раскопки?

- Пускай застроится, главное, чтоб не пропал культурный слой. Надо успеть провести работы или сохранить оставшиеся слои неприкосновенными. Рядом с седьмым раскопом стоял Мытный двор, надо найти хоть какие-то здания окрестные, изучить их, чтоб комплекс был полным. Запланирована экспозиция под открытым небом, но пока нет окончательных решений.

- А про судьбу Китайгородской стены что-то известно?

- Китайгородская стена – останется где есть, где-то над землей, где-то в разобранном в прошлом виде. Я отношусь к этому просто – главное, чтоб ничего не было разрушено. В каких-то местах стена будет обозначена, местами будет выводиться на поверхность. Но ведь жизнь в современной среде диктует свои условия, вряд ли стоит все старые стены строить заново.

30 11.JPG

- Есть ли планы продолжить работы в Иерихоне?

- Пока нет нового соглашения. Но музей уже построен, и Россия обещала его наполнить. Сейчас мы заняты тем, чтобы продолжить и закончить раскопки. Нужна новая деловая модель. В Иерихоне запланирована большая экспозиция под открытым небом. Закрытую музейную экспозицию мы сделали, но ее нужно пополнять и дополнять – она достаточно яркая, но очень уж небольшая. В этом году издадим монографию по раскопкам, и начнем любыми путями восстанавливать рабочую среду на объекте.

Но я напомню, что «наш» Иерихон - это не то же самое, что древний Иерихон. Это бывшие земельные участки, принадлежавшие Российской империи, которые в 1990-х были нам возвращены: конечно, не все, а те, которые не ушли в частную собственность и которые Палестинское правительство смогло вернуть России. Ведь российские ориенталисты были среди первых, кто начал в Иерихоне европейскую жизнь во второй половине XIX века. Они вели первые раскопки, много чего нашли, не все было опубликовано, после революции владение участками прекратилось.

И вот среди возвращенных нам территорий - так называемый участок Русского музея, ранее называвший Иоасафовским (по имени первого приобретателя). Это гектар земли, на котором построен довольно крупный музей. Мы расчистили старый раскоп, который существовал с XIXвека и потом был заброшен. Мы им занялись, и получилась очень интересная работа по византийскому, малоизученному периоду Иерихона – и мозаика цветная, и нумизматика, и керамические мастерские.

Иерихон археологическое рисование.JPG

- А кому принадлежит найденное в Иерихоне?

- Мировая концепция сохранения культурного наследия гласит, что находки остаются в той стране, в которой обнаружены, они принадлежат ей. Таким образом, наши находки – собственность палестинского народа, но, по договору с ним, будут находиться на территории российского комплекса.

Беседовала Евгения Твардовская

Фото: предоставлены Л.А. Беляевым, http://19700101.livejournal.com/266419.html

Возврат к списку