Юрий АРАБОВ: Культура – это артикуляция связей | Хранители наследия

Юрий АРАБОВ: Культура – это артикуляция связей

15.12.2014
Юрий АРАБОВ: Культура – это артикуляция связей

Юрий Николаевич Арабов – известный прозаик, поэт, сценарист. Он - соавтор 11 картин Александра Сокурова. Широкой публике знакомы также фильмы по его сценариям: «Чудо», «Орда», «Фауст». Все они, отталкиваясь от бытовых событий, уходят далеко от повседневности, поднимаются на уровень обобщений, рассуждений о времени и эпохе. Вот и разговор с Арабовым о национальном наследии пошел не о конкретных памятниках или возмутительных сносах. А о том историческом отрезке, характерной чертой которого они отчего-то стали.

- Юрий Николаевич, героиня Ксении Раппопорт в фильме «Юрьев день», снятом по Вашему сценарию, произносит такие слова в разговоре с сыном: «Растворись в воздухе родины. Скоро его не будет». Следует ли эту мысль понимать буквально в отношении, скажем, Москвы?

- Я вполне допускаю, что возможно «исчезновение воздуха родины». Исторический город, как и весь «русский пейзаж», может быть сровнен с землей. Конечно, те, кому не безразлична память, должны всячески отстаивать этот «воздух». Но здесь проблема более глубокая. То, что происходит с обликом города - это только следствие. У нас не понимают, что такое культура. Правящий класс представляет культуру в виде произведений искусства, литературы, памятников зодчества. Но культура - это не произведения искусства, хотя оно (искусство) входит как одна из составляющих в понятие культуры. Культура – это артикуляция связей между людьми и людьми, людьми и государством, людьми и природой, людьми и Богом. Те, кто занимается этой артикуляцией, называются деятелями культуры. Но понимания этого нет вообще. За последние четверть века оно просто исчезло, причем внутри не только бюрократии, но и профессионального культурного сообщества. И вследствие подобного исчезновения может произойти что угодно. Скажем, есть какой-то скромный музей. Его не уничтожат специально. Но поскольку здание находится на земле, которая дорого стоит и с которой можно брать ренту, то музей уберут, куда-нибудь переведут, и он вследствие этого может вообще прекратить свое существование. Например, к подобному положению близок сегодня Музей Кино Наума Клеймана. В 91-м году к власти пришла прослойка людей, которые вообще существуют вне артикуляций общественных и природных связей. Они живут закрытой корпорацией, и с каждым годом в корпорации этой все более душно. Там связи между «своими» - и только.

Раппопорт 2.jpg

- Тогда разговор с ними становится в принципе бесперспективным?

- Я часто спрашиваю себя, откуда пришел нынешний управленец. А он, наверное, иногда спрашивает себя, откуда пришел я или подобные мне. У этого управленца вполне развито логическое картезианское мышление, для которого кратчайшее расстояние между точками есть прямая. Причем это мышление уже не подозревает о существовании геометрии Лобачевского, это слишком сложно, и теории относительности Эйнштейна. Что уж говорить о научных взглядах нашего времени, таких, как волновая теория модели Вселенной, по которой один и тот же объект может быть сразу во всех точках пространственных координат. У управленца есть более острое мышление, похожее на археологический топор, которым они вырубают все, что встает у них на пути. Я думаю, это часть ленинского комсомола и часть детей чиновников высшего звена, которые с детства относились к культуре как к собранию артефактов, которые стоят определенных денег. Русская культура с ее сложно-парадоксальной картиной мира прошла мимо них, стороной. Топор отрицает сложность общественных и природных связей, он будет вырубать просеку до тех пор, пока на его дороге не возникнет огромный камень или танк, пусть даже в нерабочем состоянии.

- На этом наш разговор можно было бы и закончить, если бы не одно «но». Есть ведь, помимо артефактов, и живые люди, рядовые горожане.

- И поэтому для меня сейчас важна даже архитектура. Естественно, надо защищать остатки городского исторического пейзажа. Но насущнее другая проблема – это уничтожение последней зелени в городе, парков, деревьев… Та же кампания против тополей. Ведь их сажали, потому что они неприхотливы и лучше всего поглощают выхлопы автомобильных газов. Такой проблемы нет, например, в Нью-Иорке, он продувается ветрами с океана. А в Москве такая проблема есть.

Думаю, что скоро в Москве станет нечем дышать. Это очень чувствуется, особенно когда возвращаешься из загорода. Город постепенно превращается в Друкарг. Это термин Даниила Андреева в «Розе мира» – подземный мир мухообразных разумных существ - игв, антицивилизация. У игв не развита эмоциональная сфера, только логическая. Наш кубизм в архитектуре – лишь проецирование метафизической реальности отрицательных миров в наш срединный земной мир…. Тот, кто далек от мистики, может рассматривать Друкарг как художественный образ. Но от этого он не становится менее актуальным.

- Вот это и есть продолжающийся разрыв связей, о которых вы говорили.

- Архитектура – это тоже характер связей - внутри семьи, общества - которые отражаются в градостроительстве. Например, Рублевка удивительна по своей бессвязности, начинается с шоссе с одной полосой движения. Богатые обеспеченные люди не могут это шоссе расширить… разве это не странно? Не просто так возникли и маленькие советские квартиры (хрущобы) и коммуналки. Воздух сузился, начиналась жизнь человеческого муравейника, который отождествили с коммунизмом. А в XIX веке пространство для человека было большим, в XVIII веке – еще большим. Даже эти квадратные метры жилой площади - тоже часть культуры.

Я вырос в коммуналке в четырех квадратных метрах. Наш барак стоял там, где сейчас - новое здание ВГИКа. Клопы, скученность... Я с детских лет привык к суженным пространствам и к существованию на грани нищеты. И новую эпоху с деньгами не воспринял, точнее, ее ценности мне показались мнимыми. Мне, в общем, почти все равно где жить, лишь бы в мою дверь не заглядывал вертухай. Я всю жизнь прожил на окраине города. Для меня Москва – это Ботанический сад и Лосиный остров. Они почти не предполагают архитектуры. ВДНХ, которое сейчас наполовину лишилось своих артефактов, тоже место моего обитания. Люблю Коломенское и Кремль, там еще осталась, слава Богу, исторические постройки. Но центр Москвы как таковой для меня не существует. Я там никогда не жил, не работал. Я люблю места, где можно погулять, подвигаться, покататься на велосипеде. Этим летом на ВДНХ положили новый асфальт и косметически отреставрировали павильоны. Я пропел внутри себя осанну Собянину, но тут же новый асфальт скрыли с глаз, положив на него искусственный каток. Похоже, что следующим летом его опять придется перекладывать...

Юрьев-польский.jpg     

- Действие Ваших романов и фильмов, снятых по Вашим сценариям, происходит в провинциальных российских городах. Они Вас вдохновляют?

- Я очень люблю Юрьев-Польской. «Юрьев день» написан с этого города, и Кирилл Серебренников там же эту картину и снял. Люблю Славгород, он стоит на озере Большом Яровом – самой низкой точке Алтайского края. С него писал роман «Орлеан», дай Бог, в следующем году будет фильм. Орлеан – маленькое село в Алтайском крае. Но я сделал его большим городом. Роман – мрачновато-веселый. Думаю, и фильм Андрей Прошкина будет весело-мрачный... В этих городах, довольно обветшалых, еще сохраняется запах русской провинции, городской пейзаж, отражающий прошлое. Москва же со своим вечно перекладывающимся асфальтом вся обращена в будущее, которое для нас – постоянный ремонт, снос и строительство. А потом опять – ремонт и снос. Но как сказал наш национальный лидер, ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить. И с этим я горячо согласен.

- Это тоже свидетельство распада связей?
- Бессвязность существования… то, чего нельзя простить нашей бюрократии со времен Горбачева и Ельцина. Насильственное прерывание связей внутри граждан, и замена всех связей деньгами, коммерческими отношениями, выгодой. «Ничего личного … Только бизнес!..» - среди бессмысленных фраз нашего времени эта – лидер. В России пока что деньги не соединяют, а разъединяют. Так что личное – явно глубже и лучше, чем «только бизнес».

Но надежду вселяет то, что наряду с этими корчами роженицы, которая никак не может разродиться (и беременна ли она? не ложная ли это беременность?..) существует параллельная Россия, страна неизвестно откуда взявшихся людей. Они появились нелогично. Их не должно быть, но они есть. Они живут с нами в одном городе, в одной стране. Они ухаживают, например, за детьми, от которых отказываются даже дома инвалидов, эти дети абсолютно недвижимы. Я знаю таких людей, они организовывают частные детские дома. Ксения Раппопорт, скажем, пытается создать структуру по уходу за детьми, больными очень редкой неизлечимой «болезнью бабочки». 250-т тысяч рублей в месяц стоит содержание такого ребенка. Они пытаются что-то делать вместе с Чулпан Хаматовой. Есть волонтерское движение по поиску пропавших людей, по помощи старикам. В катастрофе в Крымске волонтеры были первыми и составили надежную опору нашему МЧС.

Этот ручеек, надеюсь, будет разрастаться и к чему-то приведет. И еще неизвестно, что победит, бессвязность или возрожденная связь. Мы не знаем будущего, мы существа ограниченные. В России обычно исполняются все самые худшие предсказания. Но всегда есть шанс на странное «алогическое» движение русской истории, когда жизнь и созидание, как говорится, берут свое…

Поэтому надо защищать то, что требует защиты. Пусть в этом хаосе прорастает полезная трава. Если нас снова не утащат в войну друг с другом, то у России, конечно же, есть будущее. И есть связи, которые больше денег и более надежны, чем они.

Беседовала Евгения Твардовская

Возврат к списку